В поисках справедливости и приключений

7 сентября 1995 года в районе бухты Провидения на северном берегу Анадырского залива, произошла трагедия. Переправляясь на эскимосской байдаре из посёлка Сиреники в райцентр Провидения, при загадочных обстоятельствах погибла группа учёных-этнографов российско-американской экспедиции. Это были: Александр Пика — заведующий лабораторией этнической демографии Российской Академии Наук; Стивен Макнабб — директор Института социальных исследований (США); Вильямс Ричард — руководитель службы здоровья коренного населения Аляски (США); Ричард Кондон — профессор Арканзасского Университета (США); а также пятеро местных жителей из посёлков Провидения и Сиреники: Борис Мумихтыкак, Николай Гальгаугье, Вера Рахтилькун, Нина Анкалина, Николай Авальнун.

Александр Пика

Александр Пика

С большим  трудом были организованы поиски, и лишь на третий день удалось найти разбитую лодку и тело Стива Макнабба, которое опознал оставшийся на берегу пятый член экспедиции Пэнн Хандверкер. Остальных найти не удалось.

Александр Пика и его американские коллеги были участниками многолетнего проекта «Социальные изменения на Севере — Американская Аляска и Российский Дальний Восток». Всех их беспокоили одинаковые проблемы: почему, несмотря на различие в экономическом развитии, коренное население обеих стран по сравнению с остальным населением имеет более высокую степень заболеваний, широкое распространение алкоголизма, высокую статистику ранней смертности, самоубийств… Целью экспедиции было понять причины этих явлений и выработать рекомендации для осуществления государственных и региональных программ социальной и демографической политики.

Ирина Покровская

Ирина Покровская

Ирина Владимировна Покровская, орнитолог, кандидат биологических наук, член Русского Географического общества, Александра Пику знала ещё со студенческой скамьи. «По-настоящему мы подружились когда работали вместе в Госкомприроде СССР над Ямальской экспертизой технико-экономического обоснования Бованенковского и Харасавэйского месторождений. Саша возглавлял тогда группу социологических последствий. Это был 1988 год. Был очень большой эмоциональный подъём, полная эйфория, что мы наконец-то обрели свободу и «мы наш, мы новый мир построим».  Это был один из первых прецедентов, когда действительно в полный голос заговорили о правах северных народов на свою землю, на всю природу, которая их окружает. На этой волне, гражданской и эмоциональной, наша группа единомышленников трудилась над экспертизой, и во всех горячих, очень заинтересованных обсуждениях было почти полное единодушие. Как сказал один из высоких правительственных чинов, что единственное настоящее дело, которое сделала Госкомприрода СССР почти за  три года существования, это вот как раз Ямальская экспертиза, которая приостановила освоение Ямала. Как инициатива, как продолжение всех идей, мыслей и чувств этой экспертизы явилось неправительственное объединение журналистов и учёных различных специальностей: этнографов, экологов, социологов, биологов и т.д., которое называлось «Тревожный Север2. Александр Иванович Пика был душой этой компании”.

Где-то в это же время познакомилась с Сашей и я. И конечно, эта встреча произошла в музее, которым я тогда руководила. Молодой человек, высокого роста, в очках, немного нескладный, но таким заинтересованным был его взгляд, когда речь зашла о проблемах нашего края, о жизни северных народов, он так прекрасно представлял себе суть вещей, так много ярких неординарных мыслей высказал, что сразил меня наповал. Мне он почему-то напомнил дореволюционных интеллигентов, которые свято верили в благополучное переустройство мира, были благородны, начитаны, умели прекрасно выражать свои мысли, знали иностранные языки. Когда я побывала в его семье, познакомилась с Таней, его женой, и детьми, то это впечатление ещё больше усилилось — не очень часто встретишь семью с таким духовным единением. Как вспоминала Татьяна, его жена:

«Мы жили в атмосфере искромётной фантазии. Саша по любому поводу выдавал множество идей: будь это медицина, педагогика, физика ли, химия, просто общение человеческое. В любой области он высказывал оригинальные мысли, и они были настолько ясны и просты. Они были с юмором с одной стороны, а с другой стороны, их вполне можно было реализовывать. И мы все в этом жили, просто купались в его прекрасном, ярком уме. Какие стихи он сочинял, импровизировал по любому поводу. Жаль, что это не записывалось, мы жили в этой обстановке, радовались и думали, что так оно и будет всю жизнь».

«Вся моя жизнь пронизана памятью о Саше, — продолжала вспоминать Таня. — Я сделаю что-то такое интересное и сразу же — вот Саша придёт и порадуется за меня. Мы были такой удивительной парой, которая понимала друг друга с полуслова. Я даже иногда думала: «Господи, неужели так  может быть, что с каждым годом у нас всё получается лучше и лучше, что жизнь, вообще, красивее и красивее, а этот человек для меня становится всё прекраснее и прекраснее». У нас был какой-то взаимный духовный рост, мы действовали друг на друга положительно, помогали во всём друг другу, поддерживали один другого».

На прощание Таня подарила мне расшифровку    интервью-монолога, которое  было записано в 1994 г. одним из его друзей.

Александр Пика

Александр Пика

«Родился я на Дальнем Востоке в городе Уссурийске в 1951 году. Мама моя русская из Владимирской области, папа — украинец из Черкасской области. Он был военный, артиллерист, прошёл всю войну, воевал под Москвой, в Крыму, дошёл до Польши, в военных лагерях под Ковровым встретил мою маму. После окончания войны служил  вместе со  своими 122-х мм гаубицами сначала около Уссурийска, а потом в Чите. В 1958-м году, когда было большое одностороннее сокращение вооружённых сил при Хрущёве, моего папу, боевого офицера, просто выгнали из армии, и мы двинулись обратно на Украину в родные места, чтобы устраивать гражданскую жизнь. Папа мой ничего не умел, только стрелять из пушек, а мама имела специальность аптекаря-формацевта — самую низко оплачиваемую специальность в нашей стране, так что к моей будущей специальности они не имели никакого отношения. Они хотели, чтобы я был слесарем-наладчиком крутильно-вязальных, текстильных машин на заводе в нашем городе Черкассы, ну а мне всегда нравились приключения, путешествия и т.д. и т.д. У меня было нормальное безоблачное советское детство. Всё было прекрасно, всё мне нравилось в нашей стране. После школы я пытался поступать в Ленинградский университет на кафедру археологии. Почему именно археологии? Тогда у нас в Черкассах была большая мода на археологию, хотя надо сказать, что ни одной археологической экспедиции мы не видели и ни одного живого археолога  никогда не знали. Но в журнале «Юность», который в 1966 году был великим, модным, популярным журналом, мы прочитали статью археолога Льва Клейна «Археология под золотой маской» и всем страшно захотелось заняться археологией или чем-нибудь похожим. Дважды я сдавал вступительные экзамены и всё безрезультатно. Но там-то я случайно купил книжку под редакцией Токарева, которая называлась «Основы этнографии», и из которой я понял, что этнография близка к археологии, а также там можно путешествовать. Очень меня поразило в этой книге то, что там было написано о проблемах этнографии. Мне всегда казалось, что проблемы это что-то мучительно неразрешимое, важное, драматическое, трагическое, в общем то, что нужно разрешить. А там были такие проблемы:  антропогенеза  — как произошёл человек, этногенеза, то есть, как и откуда произошли народы, обряды, религии всякие. Я думал, ну какая же это проблема? Изучай просто, да и всё. Нет, вы мне дайте какую-нибудь такую проблему животрепещущую, важную. Чтобы её нужно было быстро изучить, чтобы людям была польза. В общем, проблемы мне не понравились в том виде, в каком они ставились в этой этнографии и, может быть, поэтому так получилось, что я не стал настоящим советским этнографом.

Потом была служба в армии, под Одессой. Было очень весело и хорошо работать на аэродроме, запускать самолёты, встречать их. Правда, один раз самолёт наехал мне на ногу, пока я спал под чехлами от этого самолёта. Вернувшись из армии, я поехал поступать на исторический факультет Московского университета, потому что мой брат был в это время уже очень важным человеком — он учился на втором курсе ВГИКа и обосновался в Москве. Поступил я сразу же, с первого раза.

Будучи студентом, в 1977 году, я впервые поехал к манси на речку Северная Сосьва. Это название из языка коми, а мансийское название Тахт-ях, видимо, потому что проводниками были коми, когда составлялась карта. Пока я добрался до этой реки, месяц, отпущенный мне на командировку, почти закончился. Я решил подзадержаться там, устроился в рыболовную бригаду и жил там, ловил рыбу днём и ночью, ездил на лодках, шатался по лесам с ними. Мне нужно было собрать что-то о их традиционном хозяйстве, как они раньше жили, охотились, как они всё делали раньше. В бригаде это было довольно трудно собрать и, когда они по субботам и воскресеньям уезжали в свой посёлок, я ехал, чтобы встретиться с каким-нибудь информантом, старыми людьми и т.д. Но главное впечатление, которое я вынес из моей первой поездки это не то, что они какие-то особенные в этническом плане, и что у них в древности была какая-то культура. Меня поразило их современное состояние, что они бедны, что они находятся в подчинённом положении у русских старожилов, что он бесправны совершенно, не могут ловить рыбу и охотиться без разрешения, что они полностью принадлежат начальнику рыбоучастка или председателю сельского совета. Они много пили тогда, дома у них были старые и разбитые. Дети ходили босые и голодные, просили сырую рыбу, которую они едят вместо витаминов. Когда я ехал туда, я об этом  даже и не думал, а когда уезжал, то думал больше всего только об этом. Мне захотелось для этих людей что-то сделать. И тут я увидел настоящую этнографическую проблему. Не проблему антропогенеза, которую я очень уважаю, но не склонен называть проблемой.

Потом я написал диплом о манси, закончил университет, всё было хорошо, меня распределили в заочную аспирантуру и распределили на работу в школу рабочей молодёжи города Собинка Владимирской области, но там мне сказали, что историка им не нужно, и дали открепительную справку. Я вернулся в Москву, а так как не было прописки, то устроился дворником в Новодевичий монастырь, с прицелом, что буду экскурсоводом. У меня было много свободного времени, я ходил в Ленинскую библиотеку и много читал.

Особенно меня тогда интересовали труды американских этнографов Ральфа Линтона и Мелвела Хирсковица, которые очень много писали интересного и важного по проблеме взаимодействия культур, о процессе аккультурации, когда одна культура, один этнос, народ, взаимодействует с другой. Одна из них является доминирующей и постепенно может вытеснить другую. Когда я об этом читал, я думал о народах севера. Кстати,  авторы постарались учесть все факторы: культуру, экономику, торговлю и т.д. А завершением этого процесса были так называемые нейтивистские движения. Это маленькие аборигенные национальные революции.  Процесс аккультурации, если он развивается нормально, заканчивается маленьким взрывом национального недовольства угнетённой группы. Это характерно не только для каких-то малочисленных аборигенов, тоже самое происходит у эмигрантов различных национальностей из Европы в США. Итальянские общины, например, в Нью-Йорке пытаются забыть итальянский язык, пытаются стать американцами, а потом дело кончается взрывом. Они говорят — мы итальянцы, мы будем есть наши макароны, носить нашу одежду, собираться раз в месяц на итальянские танцы, слушать нашу музыку…

Но дворничал я не очень долго. Евгений Евгеньевич Сыроечковский — известный биолог, экономист, занимающийся северными делами, человек широких взглядов, пригласил меня на работу в институт охраны природы Министерства сельского хозяйства. Там сформировалась группа по изучению экологических проблем в Западной Сибири, в которой я занимался по теме использование рыбных ресурсов, то есть я должен был работать как ихтиолог, я должен был знать какие водятся породы рыб, где они зимуют, где проводят лето, где нерестуют, их экологию. И в тоже время я должен был изучить, как люди подходят к берегам, как и когда ставят сети и т. д. И я стал там работать, а в это время там росли новые города, посёлки, а рек очень много, территория огромная, охраны никакой, браконьерство очень большое. Так как у меня был опыт работы в рыболовной бригаде, то я в полной мере воспользовался им и стал устраиваться в бригады государственного лова, вёл наблюдения, так сказать, изнутри, в общем, это было включённое социологическое наблюдение. Тогда мне было интересно заниматься экологией. Я бродил по тайге, жил в чумах с этими людьми, расспрашивал их о том, как они пасут оленей и как они вообще зарабатывают деньги охотой и рыбой. Естественно, сидел в архивах, выписывал сведения о том, как это было в 20-30-е годы и раньше. И всё время думал, как же  можно так сделать, что бы они жили получше, чтобы у них были условия для охоты, рыбалки. Я понял тогда для себя чрезвычайно важную вещь, что для большинства этих людей очень важно быть в природе, охотиться, это вообще какой-то динамический стереотип. Как для певца нужно петь. Он затоскует, если ему скажут — вот тебе много денег, только не пой. Вот так и они тоже — они должны охотиться, словить  рыбу. Это  улучшило моё понимание всяких проблем.

В 1981 году я перешёл в институт социологии. За два года до этого прошла перепись 1979 года, по результатам которой оказалось, что северные народы почти не выросли в численности, некоторые даже уменьшились, и была поднята проблема малых народов. Раз они не выросли в численности, значит они вымирают, а при социализме вымирать нехорошо, это при капитализме можно и нужно вымирать, а социалистическая революция ведь спасла их от вымирания. И вот этот вопрос надо было исследовать. Первые экспедиции мы провели на Чукотке, на Камчатке и в Мурманской области. Мы собрали какие-то цифры, кое-что осмыслили и поняли, что что-то изменилось в их обществе. Раньше, если их спросить, сколько детей ты хочешь иметь, они скажут — не знаю, сколько получится, чем больше, тем лучше, то есть вопрос считался бессмысленным. То же самое было и в русских деревнях до коллективизации, когда крестьяне в большинстве своём говорили о детях, что их будет столько, сколько Бог даст.

То есть в это время был так называемый демографический переход. Все страны и все народы его проходят. Его суть состоит в следующем —  общество переходит в своём воспроизводстве населения от высоких уровней рождаемости и смертности к низким уровням рождаемости и смертности. Но это опасная вещь — это демографический переход, когда он начинался в Африке, то сопровождался демографическим взрывом. Если смертность снижается быстрее, чем рождаемость, как там было (подавляются инфекционные болезни) — взрыв населения, свои проблемы. А у нас было наоборот, это сменялось некой депопуляцией, когда рождаемость сменялась под влиянием аккультурации, культурных стереотипов и технологических возможностей, внесённых русскими женщинами, врачами, которые учили как и что нужно делать, чтобы не рожать много детей. А смертность остаётся высокой из-за пьянства, алкоголизма и вообще бедности, тяжёлого образа жизни. Вот и идёт депопуляция — такое медленное умирание, угасание.

Естественно, что, занимаясь социологическими вопросами, я познакомился с жизнью северной семьи вообще, с проблемами, стоящими перед тундровыми женщинами и т. д., короче говоря, был демографом, социологом, охотоведом, биологом, историком, этнографом.

Работать мне пришлось в разных институтах. Из института социологии я ушёл в институт проблем народонаселения, потом заведовал лабораторией этнической этнографии в  институте проблем занятости, директором которого был Александр Николаевич Шохин, институт народно-хозяйственного прогнозирования. Но уходил я всё время не сам, а вся наша группа — человек 30-40, которая называется центр демографических исследований и экологии человека, которым руководит Анатолий Григорьевич Вишневский — виднейший демограф в нашей стране. И все эти мытарства, все эти перехождения были связаны с тем, что в России так и не существует демографического института, хотя во всех странах есть.

Всего у меня статей 30-40 опубликовано в разных журналах. Выпущена книга, но с ней связана целая история.

Когда я работал на Ямале, то совершенно случайно нашёл рукопись в архиве города Салехарда, которая меня совершенно поразила, показалась очень интересной.

В ней рассказывалось о том, как один человек в 1928 году приехал на Ямал. Тогда ещё не было коллективизации, и ненцы жили также, как и много веков назад. Он кочевал с ними целый год, оставил записки. И вот всё это мне так понравилось, что я стал дальше копать и нашёл семью этого человека, которая живёт в Свердловске. А фамилия человека — Евладов. И там нашёл дневники этого человека, архив его экспедиции, много фотографий, которые он снял во время поездки на Ямал. Постепенно я переработал все материалы и издал книгу  «По тундрам Ямала к Белому острову» под именем того человека.

Пётр Евладов

Пётр Евладов

(Между прочим, мог бы издать и под своим, любой другой на его месте так бы и сделал). Кстати, я помню,  с каким интересом я читала эту книгу ещё в рукописи, восхищалась и содержанием и объёмом работы, которую проделал Саша. А в библиотеке нашего музея есть альманах «Полярный круг» издательства «Мысль», 1989 года, на внутренней обложке которого рукою А. И. Пики написаны следующие строки: «Салехардскому краеведческому музею с благодарностью за большую важную работу по изучению края, прекрасные музейные экспозиции и с пожеланием дальнейших успехов и процветания. 24.03.90 г.» В этом альманахе была статья Александра Ивановича об этой экспедиции.)

Но вернёмся к рассказу Александра Пики.

Когда началась перестройка, все заговорили о разных проблемах. Тогда и я решил,  что надо сказать и о народах Севера, а то ведь раньше не разрешалось даже публиковать, предположим, среднюю продолжительность жизни, которая, как мы подсчитали, была на 18 лет ниже, чем в целом по стране, хотя и по стране тоже были очень низкие показатели по сравнению с развитыми странами Европы. А тут такой вопиющий факт — ниже чем в Африке. Я тогда работал секретарём комиссии медицинской географии в Географическом обществе, членом которого являюсь. И вот мы стали организовывать какие-то маленькие семинары, на которых я стал критиковать всякие взгляды коммунистического плана на народы севера, в частности, коснулся святая святых — ленинской теории некапиталистического  развития народов севера. Сказал, что эта теория абсолютно ничего не объясняет и не нужна народам  севера, она не объясняет, что им делать и как им жить дальше. Некоторые этнографы старшего поколения даже покидали эти семинары.

И так у нас собралась какая-то группа людей, у нас были общие интересы, мы контактировали. Это были географы, медики, биологи и т.д. Мы всё время звонили друг другу и говорили, что кто узнал, что в таком-то министерстве такая-то гадость замышляется против народов севера, а надо бы сделать то-то, объединить как-то усилия. И мы решили создать какую-то группу, название которой придумал Борис Борисович Прохоров — «Тревожный Север» и занялись помощью народам севера, а тогда можно было практически что-то сделать.

Это был 1987-1989 гг. Как-то мы взяли десяток бутылок пива и встретились с нивхским писателем Владимиром Санги и стали ему говорить о том, что надо бы создать ассоциацию народов Севера, написали воззвание. И вот потом, действительно, они собрали писателей, создали такую ассоциацию. Она заседала в Кремле. На ней были Горбачёв, Рыжков. Эта организация и сейчас существует.

Потом был полуостров Ямал, который богат нефтью, а особенно газом, и Мингазпром хотел быстро начать освоение и добычу этого углеводородного сырья, а ведь там живут тысяч семь оленеводов. Отличных, прекрасных людей, ненцев, таких абсолютно традиционных, которые живут в тундре, кочуют с детьми. Мы участвовали в государственных экспертизах Госплана  и Министерства охраны природы СССР, тогда ещё был СССР, собрали большое количество всяких данных, привлекли большое число учёных. Это было впервые сделано, потому что раньше вообще никакие народы Севера, никакое население в государственных экспертизах по размещению крупных производственных предприятий не рассматривалось. Это дело десятое, никому не нужное. Главное — как там почвы— хороши ли? Есть ли транспортные пути? И так далее и так далее. А люди — нет. А мы сделали так, что на Ямальской экспертизе впервые вопрос о ненцах был поставлен вопросом номер один, а только вторым — вопрос о вечной мерзлоте, и будут ли вообще их трубы лежать на земле или провалятся в болото. Трижды мы собирались по разным вопросам, и трижды государственная экспертиза сказала “Нет” освоению Ямала. В общем, везде мы старались вмешиваться и что-то такое полезное  делать.

Потом мы узнали, что существует такая международная неправительственная организация — международная рабочая группа по делам коренного населения. Она создалась в Дании ещё в 1968 году для помощи американским индейцам, южноамериканским индейцам, которые тогда были в тяжёлом положении, в них стреляли, убивали, сжигали их селения. Нужно было что-то сделать, организовать какой-то протест. Этим они и занимались. Мы познакомились с этими людьми. Очень интересно получилось, как они на нас вышли. Мы с Борисом Прохоровым написали статью “Большие проблемы малых народов” и опубликовали в 1987 году в журнале “Коммунист”, а тогда всё, что  никогда. Считалось, что ту мы не можем сотрудничать печаталось в этом журнале, было чуть ли не директивным. До сих пор аборигены и даже учёные говорят, что это самая хорошая статья, которую они читали по этим проблемам. Потом она была перепечатана этой рабочей группой во Франции и в Дании.

Мы решили объединиться с этой международной организацией. Деятели этой группы Йенс Даль и Инге Ларсен приехали в Советский Союз, чтобы ознакомиться с положением народов севера на местах, а я сопровождал их в экспедиции по Камчатке и Чукотке. Потом они предложили нашей группе на правах национальной группы в их организацию. Чем мы занимаемся в ней? Допустим они присылают нам сообщение, что где-то в Бразилии золотоискатели убили 17 человек и надо поднять голос протеста в мире. Они попросили, чтобы мы послали письмо Бразильскому президенту, что в России очень недовольны этим. Мы отсылаем по факсу такое письмо. Или мы, например, узнаём что на Дальнем Востоке, где проживает такой народ —удэгейцы, местная власть и местные леспромхозы заключили договор с одной из южнокорейских компаний на разработку и поставку леса прямо на территории этих удэгейцев, где они живут и охотятся. Мы написали письмо президенту Ельцину, напечатали статьи, послали письмо в Международную организацию труда с протестами и так далее, в том числе попросили эту международную организацию написать листовки на английском языке и распространить их по миру. Потом было заседание Верховного суда, где удэгейцы подали иск по этому поводу, чтобы запретить вырубку леса.

Последнее, что мы сделали — два проекта с этой организацией. Первое — это мы издали книжку, которая называется «Неотрадиционализм на Российском Севере». В ней мы решили изложить свои взгляды на современную существующую ситуацию такой, как она существует, и такой, какой бы она должна была быть в, так называемый, переходный период, когда мы уже не социалистические, но ещё не капиталистические, а никакие.

Мы решили назвать словом «Неотрадиционализм» как то, что уже почти есть, и как то, к чему в общем-то стоит стремиться. «В противовес другим воззрениям, которые говорят, что то, что сейчас есть, это очень плохо, а к чему стремиться — неизвестно. Хорошо бы вернуться назад, чтобы всё было таким, как раньше, потому что раньше-то было лучше, чем сейчас. Ну что ж, давайте вернёмся назад. А это тоже не нравится. Как можно объяснить понятие «Неотрадиционализм»? Я уже говорил о том, что

коренным народам севера очень важно охотиться, рыбачить, жить в тайге или в тундре. Для их выживания очень важно, чтобы у них было больше детей, а не меньше.

Для того, чтобы они выжили, как народы, им нужно сохранить свой язык, значит, нужна какая-то сфера социальная, где бы они могли применять свой язык и, вообще, где-то разговаривать на своём языке, а не просто учить его по учебникам. Значит всё то, что составляет этнос, вот этот конкретный народ, — язык, психический стереотип культуры, обряд, обычаи, формы отношений, экономические, хозяйственные особенности — они должны как-то сохраняться. Но ведь они всегда признавались какими-то отсталыми, отжившими. Ну и, кроме того, всё общество ориентировалось на то, чтобы стать интернациональным на основе русского языка, русских понятий, русской культуры, так что народы постепенно станут такими примерно, как мы, москвичи. Но мы говорим, что это неправильно. Кстати, у Вилли Бранта есть замечательная фраза, которую он сказал на одном из больших европейских заседаний типа ОБСЕ о том, что:

«Единая мировая культура — это не то, к чему мы стремимся. Мы не должны стремиться к единой мировой культуре. Это плохо, наоборот, биоразнообразие, разнообразие культур — это то, что важно для выживания человечества».

С этим я согласен.

А второе, что мы сделали, — издали (международная организация финансировала, а мы переводили и сдали в типографию) книгу, в которой даётся описание положения аборигенов во всём мире, напечатаны разные важные документы, декларации, законы по этим народам, информация о важных событиях, которые происходят в сфере всей этой проблемы. Есть специальные комиссии по этим делам в Организации Объединённых Наций, в Международной организации труда собираются большие конференции по этим проблемам. Кстати, необходимо отметить, что ситуация с аборигенными народами гораздо более сложная и трагическая, чем в нашей стране. У нас она поражает своим идиотизмом, как и вся наша жизнь. Мы в большом городе вроде живём неплохо — есть одежда, питание, но каждый раз сталкиваемся с мелочами, которые нас оскорбляют и унижают в нашей жизни. (Что стоит только одна задержка зарплаты, когда за свой труд люди не могут получить деньги. И когда, наконец, дают какой-то аванс, то люди должны радоваться и этому. Это ли не унижение человеческого достоинства! – Прим. автора) Всё-таки это не то, что где-нибудь в Бангладеш или в Бирме, где аборигенов просто убивают, сжигают живьём, сгоняют в концентрационные лагеря, забирают их земли… Этого у нас, слава Богу, нет, но это тоже важно узнать, потому что наши аборигены после 5-6 лет разговоров (не забывайте, что запись разговора была сделана в 1994 году. – Прим. автора.) о том, как плохо живут народы Севера, поверили, что они живут хуже всех на свете.

И последнее, третье, чем я занимаюсь сейчас. В 1990 году  была встреча американских и советских учёных, которые работают на севере, в Арктике, а именно, гуманитарных исследователей. Надо сказать, что встреч по вопросам транспорта, военной техники, северной медицины и т. д. было много и раньше, а вот по вопросам социальным — никогда. Считалось что тут мы не будем сотрудничать — у нас своё, а у вас своё. Так вот, на этой встрече я познакомился с Стивеном Лесли Макнаббом — директором института социальных исследований. Он работает на Аляске. И мы решили сделать совместный проект по изучению демографических, социальных процессов, изучения здоровья, трансформаций, которые происходят в семье между людьми разных поколений, между родителями и детьми, на севере в сравнительном плане. Проект был нами разработан, и мы подали заявку в Национальный научный фонд США, который его одобрил и выдал большое финансирование на проведение этих работ. И вот мы уже второй год проводим эту работу, ездим на Аляску, где проводим исследования в посёлках, они приезжают к нам и так далее и так далее.

Вот так, одна часть моей работы — наука, в данное время сравнительные международные исследования, а вторую часть моей работы  можно назвать правозащитной деятельностью, то есть, защита коллективных прав, особых неких прав народов севера, хотя, фактически, они никаких таких особых прав не имеют, так что мы защищаем права, которых не существует. Они есть в сознании у половины людей, но их нет на бумаге, они не являются кодифицированными. О таких говорят, что они защищают не права, а справедливость. Можно сказать, что я всю жизнь мечусь между справедливостью и приключениями».

Через год после этой записи Саши не стало. Выдвигается несколько версий гибели членов экспедиции. Первая — рыбацкую лодку перевернули киты-касатки, в сентябре у них начинается период брачных игр, а в этот момент они бывают особенно агрессивными. За несколько часов до того, как группа учёных пересекала залив, местные охотники ранили молодого кита, разрядив в него целую обойму из карабина. Кит ушёл от зверобоев.

Вторая — немедленно была выдвинута местными властями и звучала так — пьяные эскимосы перегрузили и пассажиры попросту перевернулись. Но известно, что в этот день была абсолютно ясная и спокойная погода, и, к тому же по этому маршруту эскимосы ходят столетиями. И ещё факт: в этот же день из посёлка Сиреники только в противоположном направлении вышла другая лодка. Там было пять местных жителей, направлявшихся к озеру Аччен на лов рыбы. Они также все погибли.

Третья строится на мифотворчестве стариков-аборигенов: ОКЕАН не прощает насилия над природой, и ОН наказал людей.

Если судить по третьей версии, как и во все времена

в жертву приносятся лучшие.

Вспомните хотя бы древние мифы разных народов — богам отдавали самых красивых девушек или юношей.

Очень грустно думать, что уже нет этого молодого, полного сил, всяческих  замыслов, надежд, увлечённого человека. Александр Иванович был на взлёте своих творческих возможностей, он  много успел сделать, но самые главные его дела были ещё впереди…

В русском языке есть одно интересное выражение. Когда нас о чём-либо спрашивают, обычно мы не говорим прямо «Нет», а в большинстве случаев скажем: «Да нет». Странно, не правда ли? Два взаимоисключающих слова, а мы вполне понимаем ответ. Почему-то мне пришло это на ум, когда я писала о Саше. Конечно,  вроде бы его уже нет здесь, как сказала мать Тани, Евдокия Демьяновна: «Царствие небесное ему, За доброту свою его Господь куда-нибудь определит в свои приделы, не даст ему в аду мучиться». Но, в то же время хочется сказать: «Да», потому что он здесь с нами, жив в своих делах, мы храним его в нашей  памяти.

Его друзья, жена, коллеги в наше нелёгкое время при помощи спонсоров  сумели издать книгу «Земля Ямал. Альбом ямальских экспедиций». В предисловии, написанной одним из друзей Саши — Игорем Крупником, координатором программы «Живой Ямал», сказано, что этот альбом посвящён памяти двух замечательных людей: Владимира Петровича Евладова и Александра Ивановича Пики.  Хочется добавить ко всему сказанному, что А.И. Пика принимал участие и в программе «Живой Ямал» и во многих других проектах, касающихся проблем северных народов, но в одной статье обо всём не расскажешь. Но очень хорошо, что человек не зря прожил свою жизнь и оставил добрый  светлый след на земле.

Людмила Липатова

Октябрь 1998 года. Москва

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Запись опубликована в рубрике Статьи по истории. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *