«Пятьсот весёлая» III часть

«Красный Север» 24 декабря 1988 г. №№ 245 – 248 (12975 – 12978). С. 10.

(Продолжение)

Весна 1949 года. Пятьсот первая стройка разделяется на два строительных гиганта: на Обское строительство с центром в Салехарде и на Енисейское с центром сперва в Игарке, а потом – в Ермаково. И весь край, где когда-то шумела «златокипящая государева вотчина» Мангазея, где обитали ненцы, селькупы, эвенки, край, где жили рыболовством, охотой, оленьими кочевьями, попадал в орбиту нового строя жизни…

Тогдашний Салехард уже не был старинным чисто сибирским городом, где текла налаженная веками жизнь. Война и сталинский произвол наполнили его новым населением: спецпереселенцами из Ленинграда – людьми немецкого происхождения, ссыльными из Прибалтики, Молдавии, с Украины, из Калмыкии…

Где-то были в канун войны составлены списки «классово-чуждых лиц» — и тысячи семей под конвоем отправились из родных насиженных мест в далёкую Сибирь, в эшелонах до Омска и Тюмени, на баржах по Иртышу и Оби к стенам старинного Обдорска, где для них  не было ни крова, ни подходящей работы, ни тем более приветливого слова. У них были отняты паспорта, каждый месяц или через две недели, уже не помню, они обязаны были являться на регистрацию, под страхом тюремного заключения не имели права покидать места ссылки…

Но нашествие могучей стройки с экскаваторами и тракторами, с золотыми погонами высокого начальства и тёмными колоннами заключённых, с неслыханными техническими возможностями и невиданными дотоле лагерными порядками – это нашествие ошеломило тихий Салехард и изменило весь ритм его жизни.

Строительный посёлок планировалось заложить выше города по течению реки Полуй, там, куда должна была подойти с мыса Корчаги железная дорога. Но пока главные учреждения строительства обосновались  районе рыбокомбината. В конце комбинатского посёлка (в здании учебного заведения) расположилось управление стройки, на частных квартирах посёлка поселились вольнонаёмные работники. В том же микрорайоне обнесли проволокой кусок земли для штабной колоны заключённых, а деревообрабатывающий комбинат, который был расположен у пристани, стал лагерным предприятием – с вахтой, конвоем и прочими приметами учреждений такого типа. Появились сторожевые вышки и ряды колючей проволоки и там, где шла укладка рельсов к вокзалу станции Салехард и где в спешном порядке возводили дома будущего строительного центра.

Рядом со старым пешеходным мостом через Шайтанку быстро соорудили новый, на прочных сваях, годный для тяжёлых грузовиков: они, собственно, и начали шумную грозную строительную эпопею в Салехарде. В городе стало тесней, тревожней и оживлённей.

Сорок девятый – пятидесятый годы – время, когда особенно плотно переплелась жизнь стройки с жизнь в Салехарде: строительные учреждения и сотрудники квартировали в городе, клуб рыбокомбината был как бы арендован для всяких мероприятий строительства, городские причалы обслуживали суда новоявленных клиентов, а стройка в свою очередь выступала в роли «богатого дядюшки». Выполняя просьбы скудно живущих городских властей. Когда в декабря 1950 года исполнялось 20-летие Ямало-Ненецкого округа, стройка своими силами провела большой ремонт окружного Дома культуры: заключённые плотники, маляры, штукатуры ежедневно под стражей прибывали в самый центр Салехарда и трудились там весь день, пока снова не убывали в свои ограждённые зоны…

Когда же был закончен строительный посёлок, и у строителей появились своя школа и библиотека, Дом политпросвещения и больница, жилые дома и магазины, лагерное учреждение снова обособилось и стало уже не частью городской жизни, а чем-то вроде соседа, живущего по своим правилам.

В августе 1949 года, ко Дню железнодорожника, торжественно открылся вокзал в Салехарде, и первый паровоз, украшенный портретом Сталина, подошёл к нему по рельсам от мыса Корчаги. С городской территории ушли учреждения и зоны, обнесённые проволокой, всё переместилось на автономный кусок земли при станции, а трасса продолжила своё движение дальше на восток, в сторону Надыма… Вдоль Полуя потянулась насыпь. Всё по тому же порядку (через каждый 3 – 5 километров) замелькали вышки с прожекторами, а по реке двинулись баржи и катера, обслуживавшие стройку.

Пересылкой. Питавшей лагеря за бью стали Лабытнанги, как некогда Печора. Туда прибывали новые этапы из российских тюрем, туда же и отправлялись по полуйско-надымской трассе те, кому вышел срок. Весной, когда по Оби шёл ледоход, и осенью в дни ледостава связь между Салехардом и Лабытнангами прерывалась, и тогда люди с хмурыми лицами и в потрёпанных телогрейках наполняли салехардские улицы, прибивались к салехардским домам. Иные, зная, что с их документами в нормальной обстановке не проживёшь, зацеплялись за Салехард или близлежащие поселения, оседали в округе, женились на местных женщинах, находили себе работу.

Были и такие – из числа истинно уголовных, — кто пребывание в Салехарде использовал для воровства и грабежей. Глушили спирт – благо его тогда легко можно было купить, — куражились над прохожими, слонялись по городу… Дыхание близкого лагеря снова ощущалось в городе.

А стройка продолжала двигаться навстречу своим енисейским соименникам: по зимним рекам пролагались автомобильные дорога, забрасывались грузы в ещё не освоенные районы, из Салехарда на станции Поречье и Полуй начал курсировать пассажирский поезд, состоявший из паровоза и товарного пульмана, что называется, «под завязку» набитого людьми. Помню, как в лютую я простоял в этом вагоне часов шесть, со всех сторон сдавленный телами таких же, как и я, бедолаг. Весь паровоз, кроме горячего котла, был покрыт ледяным налётом, с водокачек свисали огромные сосульки, полярная  ночь обступала дорогу, идущую среди чахлых лесов и замёрзших сорок – заводей Полуя.

В огороженных зонах продолжалась своя привычная жизнь: ранний подъём, пайка хлеба (в зависимости от выработки), рыбная баланда, каша из какой-то непонятной крупы (не то перловой, не то пшеничной). Потом шли разводи поверка, вывод (не выход – заключённые на работу не выходят, их выводят!) на трассу, девятичасовой рабочий день (во время войны он длился одиннадцать часов) на участке, огороженном столбиками с табличками «Запретная зона». Помню короткие перекуры у костра (его поддерживали специально выделенные зеки), где просиживали весь день не желавшие трудиться «воры в законе». У гого был чай, те «чифирили», прочие дули пустой кипяток.

В зоне было радио, попадались и газеты, играли в шашки, в домино, блатные – в карты, хотя они были строго запрещены: в карточной игре ставками бывали и одежда, и пайка, и сама голова «фраера». Снова поверка – вечерняя, чуткий и тревожный сон в выстуженном бараке. И так изо дня в день, месяц за месяцем, кто пять, кто восемь, кто десять и более лет…

С вожделенными зачётами, служившими главной приманкой при вербовке заключённых на «пятьсот весёлую» в 1947 году, творилась какая-то чехарда: их отменили, когда в 1948 году было построено первое плечо дороги, а затем, когда стройка повернула в сторону Енисея, снова ввели.

Лагеря Обского строительства были не строго режимными, лишь отдельные колонны числились штрафными: туда направляли рецидивистов, участников «сучьей войны» и лиц, заразившихся венерическими болезнями. Были и лагерные лазареты – такие же бараки с двухэтажными нарами. Лечили, как могли, свои же медики-заключённые (хотя руководили санчастями вольнонаёмные врачи). В лазарет стремились: кормили там не лучше, чем на колонне, но зато не гнали на мороз на работу. Девизом заключённого было – прожить этот день.

Ходила жестокая поговорка: «Умри ты сегодня, а я завтра».

Встречаясь друг с другом, зека спрашивали не «Как живешь?», а «Как спасёшься?». Спасаться надо было от всего: от тяжёлой, непосильной работы, от голода и холода, от внутрилагерного воровства, от часто неправого гнева начальства, которое могло и в карцер упрятать, и зачётов лишить, и на штрафную переправить. По вновь проложенным путям ходили вагонзаки, в которых перевозили небольшие группы заключённых, то направляемых в лазарет, то на «пересуд», то куда-нибудь по спецнаряду, то на штрафные работы.

Товарный вагон с печуркой делился глухой перегородкой пополам: в одной половине ехали зеки, в другой – охрана. Блатные на остановках и у штрафных колонн выходить не желали, конвою в их половину входить не разрешалось. Чтобы их выкурить оттуда, затыкали печную трубу… Если в вагонзаке, где было темно, оказывались вместе «блатные» и «фраера», политические или бытовики, первые на ходу поезда под грохот колёс грабили и истязали вторых. Конвою за перегородкой не докричишься, из вагона не выпрыгнешь…

В таком вагоне моги и убить. Об умершем образно говорили, что надел «деревянный бушлат». Но это не соответствовало истине: дерево ценилось дорого, покойников  хоронили без гробов, привязав к ноге бирку с номером по формуляру и установочными данными: фамилия, возраст, статья, срок. На могиле ставили столбик с дощатой биркой, на которой значился какой-то шифр из букв и цифр, вроде автомобильного номера. А в сейфах спецчасти лежала папка, где указывалось, что под таким-то номером покоится такой-то – вдруг родственники или кто ещё добьются права справки навести, да и отчётность  надо соблюдать…

Эта отчётность, равно как об умерших, так и о больных и прочих, передавалась начальству по селекторной связи.  Её провода тянулись вдоль всей линии работ.

Отчётность была, как на войне, весьма зашифрованной: вольнонаёмные именовались «первыми», заключённые – «вторыми», для здоровых и больных, живых и мёртвых были свои кодовые обозначения, вроде применявшихся на фронте «огурцов», «картошки», «карандашей» и тому подобное. По селектору же передавались распоряжения начальства и другая информация.

Поскольку строилась железная дорога, всё организовано было по её принципу: там, где сооружалась станция, примерно каждый 60 километров, — обосновывалось отделение, где полагалось возникнуть разъездам – размещались колонны. 10 – 12 таких колонн и составляли отделение. Кроме собственно строительных колонн были ещё и транспортные: на этой дороге все – и машинисты, и кочегары, и путейцы, и связисты, и ремонтники – набирались из числа заключённых, да и сама дорога числилась по ведомству МВД. Только тогда, кода она была полностью завершена и отвечала всем техническим  нормам, её передавали Министерству путей сообщения, но до этого момента проходили годы и годы…

С 1950 года начали курсировать прямые вагоны «Москва — Лабытнанги», прицеплявшиеся то к котласскому, то к воркутинскому поезду, а от Сейды – к местному составу. Там кончались права МПС, начиналась «заповедная»  лагерная территория с зонами по обе стороны пути, с проверкой документов в вагонах – не едет ли беглый зек, — с непредвиденными остановками и растяжимым расписанием. В будке машиниста стоял заключённый – расконвоированный пропускник. Он мог передвигаться в пределах лагерного хозяйства, но – ни шагу в сторону и, как значилось в его пропуске, «без права захода в населённые пункты».

К той же категории относились и дежурные по станции, и диспетчеры, и работники пути и связи – не все, конечно: ключевые должности занимали вольнонаёмные.

В управлении дороги работали заключённые инженеры – хорошие специалисты, знатоки своего дела. Как правило,  это были политические. Волна репрессий охватила такой широкий круг людей, что в лагерях должности замещались настоящими профессионалами: в лазаретах сидели талантливые врачи. Достаточно сказать, что среди заключённых был доктор Богданов, бывший главный хирург Калининского фронта, имевший несчастье попасть в плен. Сидел на Севере и замечательный врач Новиков, у которого предпочитало лечиться лагерное начальство хотя могло себе позволить и съездить к столичным светилам.

В лагерном театре играли профессиональные артисты, некогда блиставшие на сценах крупных городов: режиссёр Леонид Оболенский – соратник Эзейнштейна и Кулешова. Его и сейчас знают кино- и телезрители. Пианист Всеволод Топилин, бывший аккомпаниатор Давида Ойстраха, дирижёр Николай Чернятинский, возглавлявший до войны оркестр одесской оперы, дирижёр и джазовый композитор Зиновий Бинкин, скончавшийся в 1985 году в звании заслуженного деятеля искусств… Даже спортом в лагерях руководили профессионалы, такие, как братья Старостины. А талантливые инженеры-конструкторы, строители, топографы, механики…

(окончание следует)

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Об авторе Всеволод Липатов

6 октября 1967 г. - ??? Учился, школа, техникум, Уральский государственный университет (историк-архивист). Живу в Салехарде (ЯНАО). Электрик, журналист, работал на ТВ, РВ, газеты и журналы, в музее :) в 2007 г. на фестивале "Тюменская пресса - 2007" в номинации "Лучший радиопроект года", моя радиопостановка "Ночной Директор" заняла I-е место (сам был немало удивлён). Но материала из-за формата радио "за кадром" оставалось очень много, поэтому на её основе, 2012 г. опубликовал книгу "Ночной Директор" I том. Эта книга и радиоспектакль рассказывают об истории Салехарда (когда-то село Обдорск), Ямала и окрестностей, в том числе России и земного шарика. Оказывается планета очень маленькая! Всё очень переплелось. Повествование ведётся от лица музейного сторожа (Ночного Директора). Сейчас работаю над вторым томом. Вот поэтому такое странное название у сайта.
Запись опубликована в рубрике 501-я стройка, Статьи по истории, Экскурсия по Салехарду. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 комментария на ««Пятьсот весёлая» III часть»

  1. Уведомление: «Пятьсот весёлая» | Ночной Директор

  2. Уведомление: «Пятьсот весёлая» IV часть | Ночной Директор

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *