Очерки Обдорского края

Об Обдорском крае XIX века написано немало, как хорошего, так и плохого. Я постараюсь изложить все точки зрения и публикации. Но сейчас, после предыдущей статьи «Сибирская язва в Уральских горах» мне так и хочется добавить ещё информации, и уж Вам, уважаемый читатель решать… а хотя, чего думать, ибо это наша история, и из неё фактов не выбросишь.

Давайте полистаем страницы книги «Тобольский Север глазами политических ссыльных 19-го начала 20-го века». Там есть большая глава Виктора Бартенева «На крайнем Северо-Западе Сибири. Очерки Обдорского края». И посмотрим, какую же картину наблюдал Виктор Викторович в 90-х годах XIX-го в.

Кстати, я хочу заметить, что жизнь полна странных и интересных совпадений, дело в том, что книга Альфреда Брэма «Жизнь на Севере и Юге: от полюса до экватора» вышла в Санкт-Петербурге в 1891 г., и как раз в этот же в обдорской ссылке оказался Бартенев.

Этот ссыльный, можно сказать, изнутри видел всё, что творилось в то время на Ямале. И непредвзято описывал происходящее, и в то же время, проводил свои исторические исследования. Оказалось, что сибирка была далеко не единственным беспощадным бичом северных аборигенов. Он писал, что:

«Инородцы страдают преимущественно следующими болезнями: возвратный тиф, дифтерит, оспа, глазные болезни, сифилис, чесотка, иногда цинга. Всего губительнее действуют тиф и оспа. Тиф неоднократно производил страшные опустошения: после одной эпидемии…инородческое население заметно поредело, и врач часто заходя в чум, находил там одни трупы. Точно также много народу губила и оспа. Инородцы только с недавнего времени начинают обращаться к врачу за прививкой и вообще за помощью. Но обыкновенно они лечатся у своих шаманов. Бывший объездной врач Зальмунин рассказывал мне, что во время поездок по чумам и юртам инородцы, узнав, что он врач, предлагали ему денег за то, чтобы он их не лечил и оставил в покое. Относительно причин, объясняющих такое недоверчивое отношение к врачам, мне пришлось слышать такого рода рассказ. Не так давно в южной части Берёзовского округа был фельдшер, отправляющий иногда по остяцким юртам прививать оспу. Брал он с собой несколько больших ножей самого устрашительного вида и точилку. Приехав и остановившись в юрте, он велит собраться всему населению вместе с детьми, а сам достаёт ножи и начинает точить их с видом, не обещающим ничего хорошего. Присутствующие остяки с ужасом смотрят на эти грозные приготовления, и можно себе представить, какая кутерьма подымается, когда эскулап объявляет, что он сейчас будет «прививать оспу» и привьёт её так, что после того человек уже болеть не станет. Остяки, конечно, несут ему шкурок и денег, чтобы избавиться от его «врачебной» помощи».[1]

Кстати, пытливый молодой человек тут же добавлял, что в самом Обдорске тоже не всё так гладко обстояло с профилактикой болезней, так что уж говорить про тундровиков, когда во время эпидемии дифтерита многие обдоряне отказывались подчиняться требованиям врача, когда он хотел провести дезинфекцию и прочие профилактические меры, которые бы спасли не одну жизнь. Но жители села упрямо не хотели никаких медицинских новшеств. Тогда врач Зальмунин, кстати из ссыльных решил прочесть несколько популярных лекций о заразных болезнях и о необходимости предупредительных мер против их распространения. Но на своё прошение о разрешении проведения лекций, администрация ответила отказом. Дело в том, что попечитель Западно-Сибирского округа решил, что чтение подобных лекций будет «неудобным». Так что как видим, распространение различных эпидемий в императорской России было во многом связано и с политикой некоторых чиновников, а также отношением врачей к своему долгу. А не тем, что местные народы плохо следили за личной гигиеной и так далее. Да чего там, уж если говорить совсем начистоту, то многие болезни появились в Сибири уже после её завоевание Москвой.

Но для более объективной картины добавлю, в Русское  государство эти эпидемии попали из так называемой просвещённой Европы, многие русские государи беспощадно боролись с их распространением, ставили кордоны на границах и так далее. Но увы, после Петра I границы государства уже стали далеко не теми, что прежде.

Впрочем, вернёмся к наблюдениям Бартенева. Он пишет, лишь через год, когда в Тобольской губернии свирепствовала холера, разрешение было получено. Но и здесь было не всё так гладко, дело в том, что местные власти на свой страх и риск дали дозволение на её проведение. Зальмунин прочёл превосходную популярную лекцию, которую, кстати говоря, сами обдоряне выслушали с большим интересом, и что самое главное, они стали применять на практике советы и рекомендации врача.

В общем, как говорит древняя народная мудрость, «пока гром не грянет, мужик не перекрестится».

Но  отвлечёмся от неприятных воспоминаний очевидцев и обратимся к свидетельствам более приятным. Так сказать, отойдём от негативного восприятия северной жизни заезжего немца, а так же от спокойного и бесстрастного взгляда ссыльного к романтически-восторженному, ну чтобы картина северной жизни была более-менее полной и понятной.

Читая Альфреда Брэма, ту его часть, где он с тоской описывает неприветливую тундру, я вспомнил и другие описания северной природы. И картина, которая возникает перед глазами, скажу честно, прямо диаметрально противоположна словам этого европейского путешественника и учёного. И, если можно так сказать – греет душу. Для начала, это будет, скорее даже не художественная картина, а как некий инженерный чертёж. Где всё ясно и понятно, и никаких эмоциональных выплесков.

Знаменитый исследователь Севера, и что ещё важнее, замечательный писатель, Константин Носилов в своей книге «На Новой Земле», оставил совершенно замечательный рассказ, который так и называется «Полярная весна».

Хочу здесь отметить, что в отличие от Брэма со товарищи, у Константина Дмитриевича в тот момент условия жизни были ещё хуже. Дело происходило в мае и на острове Литке, расположенном в Карском море. Так что нетрудно себе представить, какая погода там была. Но всё же от его строк дневника несёт таким душевным теплом, неподдельным восхищением природой, что невольно мысленным взором переносишься туда. И задаёшься вопросом, где же Брэм увидел «приветливую северную пустыню, где даже добычи не было».

У Носилова дело произошло ночью, когда он заснул в чуме местного ненца. Впрочем, ночь в мае понятие уже довольно условное, и жителям с Большой Земли трудно объяснить, что такое полярная ночь в начале лета.

Константин Дмитриевич проснулся от страшного шума птичьих голосов. Он не выдержал и тихо, чтоб не разбудить хозяев вышел на улицу. Дальше я просто приведу слова Константина Дмитриевича Носилова, ибо всё равно я не смогу описать то, что он увидел лучше его, хотя видел эти картинки природы не раз.

«Господи, как светлая, тихая ночь, и как чудно сегодня в полярной тундре!

И я невольно останавливаюсь у чума и смотрю, и смотрю на эту волнистую бурую равнину, которая словно воскресает под первыми лучами утреннего солнышка… И в ней уже проснулось всё: и бледно-зелёный, как это небо, мак, спрятавшийся под защиту маленькой тундровой кочки, и снежный жаворонок со своей однообразной песней на торчащем из-под земли вместо дерева оленьем роге, и белый мохнатый пёс, который уже проснулся и прислушивается к чему-то, упорно смотря на море и поводя своей чёрной блестящей мыркой. И мысль взять ружьё, идти на эти голоса птиц, которые … сели недалеко на зеленоватую лужайку, как-то сама собой теперь является бессмысленной, и я просто так, без ружья и шапки, в чём спал, направляюсь в сторону ясного солнышка, под которым видно, как блестят и отливают близкие и дальние озёра и море. Иду… довольный в душе, что ушёл незаметно от человека, довольный, что скрылся от него и ушёл, словно воруя это наслаждение ранним утром у сонливого ленивого человека, словно желая короче полюбоваться, насладиться таинственным редким зрелищем…

И действительно, это было редкое зрелище, которое, кажется, только раз в жизни даётся человеку.

Тундра кипела жизнью: гуси, серые, белолобые гуси, словно сошли с ума, летали решительно по всем направлениям целыми стадами со звонким пронзительным криком и опускались на каждую зелёную лужайку; белая куропать подняла крик в зарослях полярной ивы; снежный жаворонок взмостился на кочки и запел однообразную нежную песню; тюлисеи, подорожники, песочники и разных сортов кулички затянули такие песни, что застонало каждое болотце; все поморники, чайки взмыли в воздух и зашныряли бесшумно по всем направлениям; белый лебедь где-то запел свою музыкальную песню, и даже маленькие пеструшки – мышки полярной тундры и те сегодня вышли из своих маленьких нор и побежали куда-то, издавая мышиный писк, словно в земле уже не было им сегодня места… но главный шум, главное утреннее оживление стояло не в голой тундре, а на болотах, и оттуда столько сегодня доносилось самых разнообразных птичьих голосов, что сначала даже трудно было определить их, так они перемешивались, и звучали, и пели

Я пошёл туда, к первому болотцу, и тотчас же наткнулся на сцену.

В полярной заросли низкорослой ивы сидит на пригреве солнышка парочка белых куропаток. Самец с красными бровями взмостился сегодня на самую высокую, в пол-аршина, талинку, самочка нежится, распустив крылышко под его кустом. И вдруг… красивый самец раскрыл рот, словно хохочет над тундрой, оглашая её громким хохотом-криком. И снова тишина, снова он прислушивается, не отзовётся ли где горячий соперник, с которым можно было бы немедленно вступить в драку.

Я осторожно прохожу, всего саженях в десяти, мимо этой милой пернатой парочки, иду дальше к болоту и чуть не натыкаюсь на пару пёстрых куличков-тюлисеев, которые уже завидели меня и качаются, качаются, стоя на паре высоких зелёных моховых кочек».[2]

Дальше в таких же восторженных тонах Константин Дмитриевич описывает картину утра полярной весны, совершенно не сдерживая своих эмоций, выплёскивая их на страницы своего дневника, и невольно заражая своими эмоциями читателя. Всё-таки прилёт перелётных птиц, пробуждение природы после долгой зимней спячки привели его в состояние тихого восторга. И он созерцал на эту весёлую птичью катавасию. Ведь этим утром летали практически над головой гуси, и ему даже казалось, что он ощущает на своём лице взмахи их крыльев. На кочке кричал глупый поморник, но увидев непрошеного гостя, это морской разбойник с криком сразу же взмыл в воздух. А полярная сова, как будто специально уселась на ближайшей сопке, внимательно наблюдая за человеком. Тут же прилетел чирок и прямо бух в первую лужу, как будто она ожидала его появления своей только что пробившейся зеленью и мхом. Но тут же он пропал среди кочек, чтобы через минуту снова взмыть в воздух. И конечно же, красавец лебедь застонал в небе, эта красивая, большая белая птица, вытянув шею, с чёрными лапами, плавно пронеслась мимо него, словно бросая на землю музыкальные звуки. Носилов подражая лебедю, закричал, приманивая его, но вскоре лебедь скоро убедился в лукавстве человека и поднялся выше, но уже молча, как будто обидевшись, и только отлетев подальше, снова начал ронять свои музыкальные звуки.

Носилов присел на ещё сырую кочку, любуясь этой привольной жизнью, и одна грустная мысль посетила его, ведь эти жители тундры ещё не знали, как порой бывает жесток человек, они ещё не видят в нём врага для своего скромного, первобытного, милого существования. В этих раздумьях он пошёл дальше, в этом просыпающемся, радующемуся наступающему лету, царству птиц, пока не вышел на высокий берег моря. А оно было ледяное и спокойное, ещё не проснувшееся для простора волн и шумного, весёлого прибоя. Особенно его спокойствие ощущалось после кипящей жизни в тундре. А здесь был лёд, лёд и лёд – белый, местами синеватый лёд до самого горизонта, и только одна полоса у самого берега как спокойная река была открыта, и здесь плавали тысячи всевозможных птиц, оглашая своим криком воздух.

Он вспоминает, что долго-долго сидел на обрыве, любуясь дружной жизнью пернатых, радуясь этому незабываемому дню. Но увы, и грустные мысли посещали его.

«Там, где человек не внёс в жизнь птиц и зверя ещё своей всё разрушающей жадности, там и сама жизнь птиц и зверей порой ещё находится в первобытном порядке, и то, что непонятно для нас, то, что странно на первый взгляд для чуждого этим странам человека, то оказывается таким естественным и простым, как и всё в нетронутой, первобытной жизни: и эта гусиная колония на берегу моря, эти десятки гнёзд чёрного гуся на песчаном обрыве берега, рядом с гнёздами северного коршуна и ястребов, не что иное, как то же, повсюду наблюдаемое в полярных странах, сожительство, где, с одной стороны, слабый и беззащитный пользуется защитой сильного и доверяет ему и своё гнездо, и своё существование и, с другой стороны, заменяет эту услугу сильным своей зоркостью и чутьём ночью. И это сожительство, эта близость гуся с коршуном, ястребом и своим, по-видимому, врагом просто объясняется тем, что они оба нуждаются в таком близком соседстве для одного и того же дела, для одной и той же цели – продолжения своего потомства».[3]

Честно говоря, когда я прочитал эти строки, то невольно вспомнил строчки из песни Владимира Высоцкого, помните где он спрашивал, «почему же эти птицы на Север летят, если птицам положено только на юг?». Наверное, великий поэт и певец не знал, что на Севере влияние человека, этого самопровозглашённого венца природы, ещё не очень заметно. Впрочем, это лирические мои мысли, а  вот настоящие учёные-орнитологи давно бьются над этой загадкой природы. И версий уже множество, а вот ответа всё нет.

 


[1] Бартенев В.В. Очерки Обдорского края // На крайнем Северо-Западе Сибири. – С. 154 – 155.

[2] Носилов К.Д. На Новой Земле: Очерки и наброски // Полярная весна. – С. 302 – 303.

[3] Носилов К.Д. На Новой Земле: Очерки и наброски // Полярная весна. – С. 308.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Об авторе Всеволод Липатов

6 октября 1967 г. - ??? Учился, школа, техникум, Уральский государственный университет (историк-архивист). Живу в Салехарде (ЯНАО). Электрик, журналист, работал на ТВ, РВ, газеты и журналы, в музее :) в 2007 г. на фестивале "Тюменская пресса - 2007" в номинации "Лучший радиопроект года", моя радиопостановка "Ночной Директор" заняла I-е место (сам был немало удивлён). Но материала из-за формата радио "за кадром" оставалось очень много, поэтому на её основе, 2012 г. опубликовал книгу "Ночной Директор" I том. Эта книга и радиоспектакль рассказывают об истории Салехарда (когда-то село Обдорск), Ямала и окрестностей, в том числе России и земного шарика. Оказывается планета очень маленькая! Всё очень переплелось. Повествование ведётся от лица музейного сторожа (Ночного Директора). Сейчас работаю над вторым томом. Вот поэтому такое странное название у сайта.
Запись опубликована в рубрике История Православия на Ямале, Статьи по истории, Ямальская мистика. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

3 комментария на «Очерки Обдорского края»

  1. Уведомление: Полярная весна | Ночной Директор

  2. MikeNelp говорит:

    Территориальные рамки исследования охватывают единую историко-культурную область Обдорского края, включающую лесотундровую и северо-таежную зоны Нижнего Приобья, в административном отношении входившими в

  3. plastall говорит:

    Территориальные рамки исследования охватывают единую историко-культурную область Обдорского края, включающую лесотундровую и северо-таежную зоны Нижнего Приобья, в административном отношении входившими в

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *